Академик Юрий Журавлев: «С пятого курса меня хотели выгнать»

В канун своего 75-летия академик, доктор биологических наук, директор Биолого-почвенного института ДВО РАН Юрий Николаевич Журавлев рассказывает о военном детстве, студенческих годах, встречах с выдающимися учеными, а также современной науке и Дарвине, состоянии дальневосточной природы и своих увлечениях. Рассказ получился непростым, но с юмором.

– Вы родились на Дальнем Востоке, В Хабаровском крае, потом уехали на Урал…

– Сначала в Европу. Война застала нашу семью в Каменец-Подольске, где мы жили все вместе: отец, мать, двое детей. А когда началась война, отец остался, поскольку это была действующая войсковая часть, а мать c детьми была эвакуирована в Сибирь, в город Ишим. Там я учился в школе, а университет уже заканчивал на Урале.

– Как у вас проявился интерес к биологии?

– Я не знаю. Как-то обсуждал этот вопрос со своим другом-геологом: почему он с детства читал Ферсмана, а я Бианки? Объяснить невозможно. Я рано научился читать, наверное, года в четыре. И вскоре читал уже охотничьи рассказы Льва Толстого. Почему-то они меня очень сильно привлекали. В четвертом классе я писал экзамен по математике. Будучи уверенным, что сделал это хорошо, убежал с мальчиком, постарше меня, на охоту. Когда вернулся домой, мать меня выпорола. Оказалось, что, торопясь на охоту, я написал в решении один лишний ноль. Формально экзамен не сдал. С тех пор все мои охотничьи развлечения встречались в штыки. А может быть, мама просто боялась за меня, ведь отец погиб на войне.

– Вам посчастливилось работать рядом с таким легендарным ученым, как Тимофеев-Ресовский. Каким вы его запомнили?

– Я общался со многими выдающимися учеными, жил в этой среде. Естественно, впитывал все эманации, которые от них исходили. Я до сих пор руководствуюсь некоторыми правилами Тимофеева-Ресовского. Когда мне говорят, что нет оборудования или чего-то еще, я отвечаю: «А такой выдающийся генетик (хотя тот себя всегда считал зоологом) говорил: «Все открытия сделаны на соплях и трех пальцах». Поэтому вы сначала сделайте, а потом что-нибудь получите». Эти люди, во-первых, не признавали никаких голых авторитетов, но относились с огромным уважением, даже пиететом, к процессу науки. Они считали, что наука – это святое. Подчистить где-то, соврать, обратиться к власти для решения научного вопроса –  было преступлением. За эту прямолинейность они и понесли в разное время наказание. И я тоже не избежал такой участи: с пятого курса меня хотели выгнать. Может быть, это одна из причин, почему я оказался на Дальнем Востоке.

– Вы работаете на Дальнем Востоке уже много лет. Изменилась ли за эти годы природа?

– Коренным образом. Просто удивительно, что еще что-то сохранилось. Биологическая система Дальнего Востока при всей своей хрупкости оказалась более жизнеспособной, чем предполагалось изначально. У нас еще есть надежда на восстановление природы, но с каждым днем она уменьшается. Мы же ведем себя, как известное из басни животное под дубом. Мы осушаем водные угодья и распахиваем их, пилим лес, тем самым подрывая базу всей пищевой пирамиды. И все это делается на фоне правильного знания. Все же понимают, что этого делать нельзя.

– Как сочетать экономические интересы с экологическими?

– Я являюсь председателем экспертного совета по экологической безопасности. И наш совет ведет большую борьбу за то, чтобы правильно располагать промышленные объекты – с наименьшим уроном для среды. Сделать так, чтобы индустриализация вообще ничего не принесла плохого для биологического мира, невозможно. Конфликт уже обозначился: быстрая индустриализация и хрупкость экологических систем. У нас самые богатое биологическое разнообразие в России, но стоит его нарушить и многие процессы станут необратимыми. Сегодня частные выгоды довлеют над государственными интересами.

– Слышит ли вас власть, крупные концерны?

– Дело в том, что эти концерны наполовину и составляют власть. Поэтому слышать они слышат, но не очень на это реагируют. У нас есть некоторые демократические рычаги для представления интересов общества. Сейчас мы боремся за исключение Хасанского района из активного промышленного освоения, насколько это возможно. Располагать крупные промышленные объекты именно здесь нет необходимости, лучше это делать на территориях, замкнутых по отношению к окружающему биоразнообразию. К тому же Хасанский район – место отдыха жителей всего Дальнего Востока.

– В каком состоянии сегодня находятся флаговые для Приморья виды: тигр, леопард, женьшень?

– Все они находятся в очень разном состоянии. Во-первых, по численности. Тигров где-то около 400 особей, леопардов около 40, женьшеня, видимо, сколько-то тысяч. Если посмотрим на динамику, увидим, что за последние два десятка лет положение тигров почти не изменилось. Число леопардов упало раза в полтора, а женьшеня – в десятки раз. Наш женьшень весь оказался в Китае. У нас до сих пор полулегально действуют коммерсанты, которые скупают его у обедневшего крестьянства. Пойдите в августе в лес – вы услышите там голоса: люди ищут женьшень. В 90-е годы разрабатывалась государственная программа по реинтродукции женьшеня. По нашим расчетам, край мог получать от $50 до $70 млн в год. И стоил женьшень тогда $250 тыс. за килограмм. Каждый год какое-то количество корней продавалось. Тогда было запрещено собирать корни весом менее 15 граммов. Сейчас выметается все, и цена упала. Китайцы уже нашим материалом насытили свои леса. Они вывезли наш генофонд.

– Говорят, сегодня молодежь неохотно идет в науку, тем более в полевую. Вы согласны с этим утверждением?

– Меня больше интересовала смена в молекулярной биологии. Здесь мы создали специальную систему поощрения, ввели такое понятие, как фактор интенсивности. Если человек во время учебы в университете начинает готовиться к своей кандидатской диссертации, публикует статьи, мы его уже тогда принимаем на 1/10 ставки. А когда он поступает в аспирантуру, увеличиваем ставку. Если защищает диссертацию до 25 лет, то за каждый год «обгона» получает финансирование. Эта система очень хорошо работает.

– На вручении Демидовской премии вы прочитали лекцию на тему «Что такое жизнь?» Так что же такое жизнь?

– Этим вопросом я интересовался со студенческих лет, со времен миассовских семинаров (полевая лаборатория на озере Большое Миассово в Ильменском заповеднике на Урале – «ПГ»), где собирались ведущие генетики, в том числе Николай Тимофеев-Ресовский.

Этот период пришелся на бум в молекулярной биологии, в расшифровке генетического кода, что в Советском Союзе было под запретом. Потом наступило время хрущевской «оттепели». Управление в Академии наук все еще оставалось под сильным влиянием марксистско-ленинского комитета, Россия из этого процесса (речь о прорыве в молекулярной биологии – «ПГ») была выключена полностью. Но люди были образованные, слушали радио на английском языке, собирали информацию, на семинарах делали обзоры. В то время формировалось представление, что если мы знаем программу развития человека, то можем в нее вмешаться, наделать чудес. Все эти дискуссии нередко заканчивались обсуждением того, сможем ли мы сделать искусственного человека. На что Тимофеев-Ресовский отвечал: «Наверное, можно сделать, только старый способ лучше».

Меня всегда поражала загадка генетического кода. Я ее до сих пор окончательно не разгадал, хотя и сильно продвинулся в этом направлении. Интуитивно понимаю, но еще не могу представить вербально. Тем не менее, внутренняя удовлетворенность у меня имеется, по крайней мере, накапливается.

– В последнее время теория Дарвина подвергается ревизии. Некоторые ученые вполне серьезно говорят о том, что жизнь могла появиться в результате акта творения. Как вы считаете?

– Есть несколько интересных фактов, которые обходятся молчанием. Теория Дарвина существует около 200 лет, несмотря на все нападки. Значит, она содержит очень важный элемент правды. Просто так отмахнуться от этой теории нельзя. Более того, мы везде находим подтверждение дарвиновской теории, прежде всего в эволюции видов. Но я не сказал бы, что у меня есть определенная точка зрения. Мы не имеем достаточно данных для подтверждения или опровержения этой теории. И очень многие ученые, включая самого Дарвина, были верующими людьми. Странным образом психика людей организована так, что может включать в себя несколько противоречивых концепций. А может быть концепции не настолько противоречивые, как можно представить. Противоречивы они не по сути своей, а по общественно-политическому своему заострению. Церковь боролась с инакомыслящими, католики с православными, атеисты с верующими. А в смысле примиримости мировоззрений вполне эти вещи могут быть уложены в одну систему представлений, которая пока далеко не полная. Наши знания ни там, ни там не являются исчерпывающими. Самое тяжелое, что сейчас переживает мировая наука, это недостаточность информации.

– У вас есть хобби? Говорят, вы заядлый охотник.

– Трудно сказать, что охота это мое единственное хобби. Тем более, что это не совсем хобби, поскольку занятие составляет существенную часть моих научных интересов. Благодаря охоте на пернатых было создано направление по исследованию генетики перелетных птиц. Это направление сейчас представлено международной программой по исследованию перелетных птиц Северной Пацифики.

– В таком почтенном возрасте вы руководите учреждением, занимаетесь научной деятельностью. Поделитесь секретом активного долголетия?

– Я не уверен, что у меня активное долголетие. Вот мой прапрадед, который, кстати, был чистокровным татарином, последним в моей линии, тот прожил 116 лет. И где-то в 80 лет (спросить-то уже не у кого) у него родился последний ребенок. Вот это долголетие!

Источник: Приморская газета